"Глоссолалия" начинается с описания Земли и погодных явлений, и воздушная струя натыкается на зубы или губы, как на горы или морские берега. Разные звуки сооветствуют тогда разным погодным явлениям, которые метеоролог читает в спутниковом снимке - где ураган, где бора, где тихий бриз, где ливни и громы. "Как несхожи нам ливень, грома, облака, так несхожи и смыслы звучаний, и образы слова". В этом чистом различии нет никаких чудес; в назывании чудесна как раз крепость образующихся ограждений. Известно, что Говард не первый - первый пламенный Ламарк, но вот ограждения Ламарка не полюбились, а горькие, но полезные лекарства фармацевта Говарда с мудреными латинскими названиями помогли. В "Климате Лондона" в качестве руководства по прогнозу погоды Говард предлагает свой перевод из первой Георгики, это, наверное, понравилось Гете.
Нева неугомонно к заливу гонит облака, дворцы, прохожих и колонны, и горький вымысел стиха - а почему горький? потому что у Прокоповича "даже сатиры их и нападки, т. е. более резкий и горький род лекарства, окутанные вымыслом и стихом, словно медом и нектаром, становятся приемлемыми"? Расколдовывание само настоящее колдовство; тронешь одну струну - отзовутся и все остальные, вплоть до Голема и Ангела Западного окна в Европу.

Глухов (который всяко очень умный и, между прочим, закончил восемнадцатую школу) в одной из лекций излагает такой трюк: что, если на место земли, почвы, которую Хайдеггер использует как метафору природы, подставить воду (по Фалесу)? Тогда, мол, мы мигом поймем, что природа и сама опасна, что не только ее надо спасать, но и от нее спасаться. Тогда, конечно, разрушится хайдеггеровская схема произрастания всяких творческих плодов на пашне, которую постепенно уничтожают автобаны техники; наоборот, окажется, что теперь только техника (мореплавания) и спасает. И сразу в голову полезут шмиттовские номосы.

А почему б не заменить на воздух? Или огонь? Ведь еще ярче будет. Но не живут люди в воде, в огне, в воздухе, вот в чем дело. Живут именно на земле, на поверхности, разделяющей землю и воздух. Не любая природная стихия может служить им домом. Для путешествий в море или в воздухе (или в космосе) нужен такой себе заменитель земли, земного происхождения (из дерева или металла), - корабль. Кроме того, и это добавление не мелочное, всякое путешествие начинается с земли и целью ставит возвращение на землю. Ср. с растением, которое из земли выходит и в землю возвращается.

Далее можно "природу" в произвольных местах заменить на "природу человека", как Глухов делает вслед за Хайдеггером. Обсуждаемая лекция вообще-то как раз про хайдеггеровское толкование Физики Аристотеля (главная книга западной философии, по Хайдеггеру). Главное в "физическом", природном это собственный, внутренний источник движения. Еще один иногда применяемый прием - это замена этого физического движения-изменения на политическое движение (в том числе национал-социалистическое Движение, у Хайдеггера). Метафорические подстановки тут делаются настоящей подставой: природным движением для человека оказывается нацизм, именно его надо бояться и технически преодолевать, бороться с фашистом в себе, как великий Фуко завещал ("через не могу" посещать гей-парады, проводить самолюстрации, выдавливать из себя совка и т.п., см. Лев Щаранский).

Последовательное проведение этой линии потребует тогда исключить и вышеописанный момент возвращения к почве, а в конечном счете избавиться от всякой природности. Хайдеггер видит это так: "человечество нового времени бешено мчится к этой цели: чтобы человек производил себя технически; если это удается, то человек самого себя, т.е. свое существо как субъективность взорвет на воздух, на тот воздух, в котором попросту бессмысленное считается за единственный "смысл". Я обратил бы внимание здесь не только на гибель источника всякого движения, но и на указанные свойства стихии воздуха (вода и огонь тоже бы подошли, но в идеале требуется вообще отказ от природы, "в пространство выхожу нагое и пустое").

О каких плодах можно говорить в такой конфигурации? Глухов полагает, что о каких-то можно, и приводит в пример стихотворение Мандельштама:

Бежит волна-волной, волне хребет ломая,
Кидаясь на луну в невольничьей тоске,
И янычарская пучина молодая,
Неусыпленная столица волновая,
Кривеет, мечется и роет ров в песке.
А через воздух сумрачно-хлопчатый
Неначатой стены мерещатся зубцы,
А с пенных лестниц падают солдаты
Султанов мнительных -- разбрызганы, разъяты -
И яд разносят хладные скопцы.

По-моему, это стихотворение как раз показывает, что нам нужно хотя бы мысленно вернуться к земле, чтоб что-то увидеть в морских волнах. Что водная стихия несет только разрушение, в отличие от земной, которая, конечно, тоже несовершенна, как ров в песке, но именно она и дает нам интуицию вечных идей; даже песок сгодится, чтобы нарисовать схему, но вода, воздух и огонь для этого совершенно не подходят; т.е. уже прямо Платон. Лучшим примером было бы что-то из постосвенцимской поэзии (Целан?), а еще лучшим - прямо Хармс с выпадающими из окна старушками, в духе книги Ямпольского "Беспамятство как исток". Потому что главным свойством земли-почвы, обеспечивающим ее использование в нашей метафоре, является память.